Marian Zhunin's Journal

Моя первая запись. Волнуюсь. Хочу выйти в эфир - ощущаемый мной, как пустота - с анонсом. Хочу сообщить этой пустоте - а вдруг, там слушают - о своем новом спектакле. Буду летом ставить с итальянскими актерами "Спартакуса" - нечто на стыке современного искусства и пластической драмы. Воспринимаю это, как продолжение начатого: три года назад мы с Витей Алимпиевым поставили для Венецианской бьеннале We're Talking About Music - визуальный пересказ Первого фортепьянного концерта Шостаковича по нашему собственному сценарию. Получилось! Настолько, что нас с актерами не покидает чувство грандиозной открытой двери в свое золотоносное...
Вот фотки того спектакля, а в конце - мы стоим в декорации с Ромео Кастеллучи (самый звездный итальянский режиссер, пригласивший нас делать театральный проект).
Начать все же следует с текста, который мы тогда сочинили для каталога бьеннале. Лучше обо всем этом я врядли уже расскажу.

Мариан Жунин, Виктор Алимпиев

Мы говорим о музыке!

Воображаемое.
Что такое неловкость? Например, попытка «пересказать своими словами» содержание музыки. Можно ли относиться к таким опытам серьезно? Нам интересно именно это: со всей ответственностью отнестись к неловкости, ко всеми ощутимому зазору между предметом и образом говорения, которая свойственна любой лирической практике, стремлению пересказывать чувства. Отчаянное пренебрежение невозможностью - обязательная часть такой практики. Невозможно изложить в пластико-драматическом теле спектакля музыку 1-го фортепьянного концерта Дмитрия Шостаковича. Но мы говорим о музыке!

Взгляд.
Как "увидеть" музыку? Вспоминая музыку, исполняемую музыку, мы часто «слышим» ее отделенной от визуальной картинки исполнителя. Нетрудно увидеть мысленным взором, например, Глена Гульда и одновременно, «услышать» то или иное исполняемое им произведение. Вот рука касается клавиши - мы слышим звук. Но визуальная пластика большого оркестра имеет слишком хаотичную амплитуду, она разнообразна и одновременна, она слишком сложна для того, чтобы связать ее с конкретной музыкой. Если вызвать мысленно образ играющего симфонического оркестра, то образ этот будет, как правило, беззвучен.

Без ответа.
Нас интересует не столько проблематика перевода музыкального «текста» в визуальный, сколько природа лирической эйфории, патетической речи об Отсутствующем. Речь о музыке в отсутствии таковой - ведь в нашем спектакле музыка звучать не будет. Чистая лирическая речь. Экстракт лирической речи. Что такое лирика? Переживание чего-то отсутствующего, удаленного. Речь без ожидания ответа. Речь без ожидания подтверждения. Безоглядная речь. Безнаказанная речь. Речь, которую нельзя проверить. Речь, в своей самодостаточности, самодовольности, самозабвенности становящаяся музыкой, точнее, визуальной картинкой музыки: безмолвно вздымающиеся смычки в оркестровой яме.

Яма.
Образ оркестровой ямы подсказал нам топологию сцены - сцены, с которой мы пытаемся говорить о музыке. Оркестровая яма обычно используется, когда оркестр не является зрелищем - зрители смотрят на балетное или оперное действо, - а оркестр скрыт «под землю», вытеснен в зону периферийного внимания. Та часть оркестра, которая видна в этих случаях зрителям партера, располагается прямо на линии горизонта, основное же, визуальное, действие - выше; зрители как бы рассматривают облака.

Горизонт.
Мы же предлагаем всмотреться в горизонт. Незадолго до появления на свет Концерта Шостаковича, Вальтер Беньямин использовал образ разглядывания далекого горизонта, воспетый Каспаром Давидом Фридрихом, для определения ауры художественного произведения, ауры, утраченной вследствие технической воспроизводимости образов. Наш спектакль - рукоделье, «кустарная вещь»: пересказ музыки, записанной в нотах, сотни раз исполненной и тиражируемой. Лирическая речь, обращенная к музыке.

Взгляд издалека.
Опущенное зрелище. Безмолвное зрелище. Битва на горизонте, которой не слышно. Битва вдали, на вытянутой руке, остающаяся в одномерном измерении линии горизонта, в координатах сцены. С этой сцены мы будем говорить о музыке.

Опознание.
Нашему зрителю подспудно навязывается акт «опознания», наподобие сравнения словесного портрета преступника с реальным человеком, - теоретическая возможность сопоставить спектакль с музыкой Шостаковича. Это еще одно органическое свойство лирики - ее суррогатность; еще один горизонт, на который мы помещаем музыку. Этот же эффект знаком каждому, читающему описание винного букета на этикетке прежде, чем попробовать вино...

Репетиция в Прато (городок рядом с Флоренцией)

Уже Венеция. Игра на цветах .

Слезный банкет.

Еще...

Смена действия.

Ожидание стыда.

Пауза.

Экстаз.

После спектакля. Кастеллучи в центре.